Неточные совпадения
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй
старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал
к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
— И это мне в наслаждение! И это мне не в боль, а в наслаж-дение, ми-ло-сти-вый го-су-дарь, — выкрикивал он, потрясаемый за волосы и даже раз стукнувшись лбом об пол. Спавший на полу ребенок проснулся и заплакал. Мальчик в углу не выдержал, задрожал, закричал и бросился
к сестре в страшном испуге, почти в припадке.
Старшая девочка дрожала со сна, как лист.
Учились бы, на
старших глядя:
Мы, например, или покойник дядя,
Максим Петрович: он не то на серебре,
На золоте едал; сто человек
к услугам...
Не вытерпел атаман Мосий Шило, истоптал ногами святой закон, скверною чалмой обвил грешную голову, вошел в доверенность
к паше, стал ключником на корабле и
старшим над всеми невольниками.
У батюшки, у матушки
С Филиппом побывала я,
За дело принялась.
Три года, так считаю я,
Неделя за неделею,
Одним порядком шли,
Что год, то дети: некогда
Ни думать, ни печалиться,
Дай Бог с работой справиться
Да лоб перекрестить.
Поешь — когда останется
От
старших да от деточек,
Уснешь — когда больна…
А на четвертый новое
Подкралось горе лютое —
К кому оно привяжется,
До смерти не избыть!
Старший брат, всегда уважавший суждения меньшего, не знал хорошенько, прав ли он или нет, до тех пор, пока свет не решил этого вопроса; сам же, с своей стороны, ничего не имел против этого и вместе с Алексеем пошел
к Анне.
В кружке самом близком
к невесте были ее две сестры: Долли и
старшая, спокойная красавица Львова, приехавшая из-за границы.
Она не видала его со времени его неожиданного отъезда из Москвы и через
старшего сына требовала, чтоб он приехал
к ней.
Оттого ли, что дети видели, что мама любила эту тетю, или оттого, что они сами чувствовали в ней особенную прелесть; но
старшие два, а за ними и меньшие, как это часто бывает с детьми, еще до обеда прилипли
к новой тете и не отходили от нее.
На приглашение его два
старшие тотчас же соскочили
к нему и побежали с ним так же просто, как бы они побежали с няней, с мисс Гуль или с матерью.
Где он?» Он пошел
к жене и, насупившись, не глядя на нее, спросил у
старшей девочки, где та бумага, которую он дал им.
В то время как скакавшие были призваны в беседку для получения призов и все обратились туда,
старший брат Вронского, Александр, полковник с аксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел
к нему.
Приехав с утренним поездом в Москву, Левин остановился у своего
старшего брата по матери Кознышева и, переодевшись, вошел
к нему в кабинет, намереваясь тотчас же рассказать ему, для чего он приехал, и просить его совета; но брат был не один.
Наконец представлено возвращение его
к отцу; добрый старик в том же колпаке и шлафорке выбегает
к нему навстречу: блудный сын стоит на коленах, в перспективе повар убивает упитанного тельца, и
старший брат вопрошает слуг о причине таковой радости.
У одного индейца был слон. Хозяин дурно кормил его и заставлял много работать. Один раз слон рассердился и наступил ногою на своего хозяина. Индеец умер. Тогда жена индейца заплакала, принесла своих детей
к слону и бросила их слону под ноги. Она сказала: «Слон! ты убил отца, убей и их». Слон посмотрел на детей, взял хоботом
старшего, потихоньку поднял и посадил его себе на шею. И слон стал слушаться этого мальчика и работать для него.
— Слушаюсь
старших, — ответил Безбедов, и по пузырю лица его пробежали морщинки, сделав на несколько секунд толстое, надутое лицо старчески дряблым. Нелепый случай этот, укрепив антипатию Самгина
к Безбедову, не поколебал убеждения, что Валентин боится тетки, и еще более усилил интерес, — чем, кроме страсти
к накоплению денег, живет она? Эту страсть она не прикрывала ничем.
— Идемте
к Самгину…
старшему. Идем, тетя Лиза?
«Эмоциональная оппозиция», — думал он, посматривая на сверстников глазами
старшего, и ему казалось, что сдержанностью и отчужденностью он внушает уважение
к себе.
Вслед за нами явилось
к фрегату множество лодок, и
старший чиновник спросил, довольны ли мы: это только предлог, а собственно ему поручено проводить нас и донести, что он доставил нас в целости на фрегат. Случись с нами что-нибудь, несчастие, неприятность, хотя бы от провожатых и не зависело отвратить ее, им бы досталось.
«Да вон, кажется…» — говорил я, указывая вдаль. «Ах, в самом деле — вон, вон, да, да! Виден, виден! — торжественно говорил он и капитану, и
старшему офицеру, и вахтенному и бегал то
к карте в каюту, то опять наверх. — Виден, вот, вот он, весь виден!» — твердил он, радуясь, как будто увидел родного отца. И пошел мерять и высчитывать узлы.
Из остающихся в живых —
старшие занимают высокие посты в морской и в других службах, осыпаны отличиями, — младшие на пути
к отличиям.
Поезжайте летом на кронштадтский рейд, на любой военный корабль, адресуйтесь
к командиру, или
старшему, или, наконец,
к вахтенному (караульному) офицеру с просьбой осмотреть корабль, и если нет «авральной» работы на корабле, то я вам ручаюсь за самый приятный прием.
Когда всматриваешься пристально в лица
старших чиновников и их свиты и многих других, толпящихся на окружающих нас лодках, невольно придешь
к заключению, что тут сошлись и смешались два племени.
Кто же будут эти
старшие? Тут хитрые, неугомонные промышленники, американцы, здесь горсть русских: русский штык, хотя еще мирный, безобидный, гостем пока, но сверкнул уже при лучах японского солнца, на японском берегу раздалось «Вперед!» Avis au Japon! [
К сведению Японии — фр.]
Капитан и так называемый «дед», хорошо знакомый читателям «Паллады»,
старший штурманский офицер (ныне генерал), — оба были наверху и о чем-то горячо и заботливо толковали. «Дед» беспрестанно бегал в каюту,
к карте, и возвращался. Затем оба зорко смотрели на оба берега, на море, в напрасном ожидании лоцмана. Я все любовался на картину, особенно на целую стаю купеческих судов, которые, как утки, плыли кучей и все жались
к шведскому берегу, а мы шли почти посредине, несколько ближе
к датскому.
Пришел
старший приказчик
к купцу и говорит: «Я вора нашел. Надо его в Сибирь сослать».
После
старшего сел другой брат, и он ездил долго и тоже хлыстом разогнал Воронка и проскакал из-под горы. Он еще хотел ездить, но третий брат просил, чтобы он поскорее пустил его. Третий брат проехал и на гумно, и вокруг сада, да еще и по деревне, и шибко проскакал из-под горы
к конюшне. Когда он подъехал
к нам, Воронок сопел, а шея и лопатки потемнели у него от пота.
Глупов закипал. Не видя несколько дней сряду градоначальника, граждане волновались и, нимало не стесняясь, обвиняли помощника градоначальника и
старшего квартального в растрате казенного имущества. По городу безнаказанно бродили юродивые и блаженные и предсказывали народу всякие бедствия. Какой-то Мишка Возгрявый уверял, что он имел ночью сонное видение, в котором явился
к нему муж грозен и облаком пресветлым одеян.
Николай же Парфенович Нелюдов даже еще за три дня рассчитывал прибыть в этот вечер
к Михаилу Макаровичу, так сказать, нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его
старшую девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он знает, что сегодня день ее рождения и что она нарочно пожелала скрыть его от нашего общества, с тем чтобы не созывать город на танцы.
С моей стороны я желаю доброму и даровитому юноше всего лучшего, желаю, чтоб его юное прекраснодушие и стремление
к народным началам не обратилось впоследствии, как столь часто оно случается, со стороны нравственной в мрачный мистицизм, а со стороны гражданской в тупой шовинизм — два качества, грозящие, может быть, еще большим злом нации, чем даже раннее растление от ложно понятого и даром добытого европейского просвещения, каким страдает
старший брат его».
— Из суда, ваше благородие, — сказал
старший конвойный, выходя из-за проходивших и прикладывая руку
к шапке.
Молодой доктор, весь пропитанный карболовой кислотой, вышел
к Нехлюдову в коридор и строго спросил его, что ему нужно. Доктор этот делал всякие послабления арестантам и потому постоянно входил в неприятные столкновения с начальством тюрьмы и даже с
старшим доктором. Опасаясь того, чтобы Нехлюдов не потребовал от него чего-нибудь незаконного, и, кроме того, желая показать, что он ни для каких лиц не делает исключений, он притворился сердитым.
Нехлюдов подошел
к нему, но мальчик таким строгим, страдальческим взглядом взглянул на него, что Нехлюдов не стал тревожить его расспросами, а посоветовал
старшему купить хины и написал ему на бумажке название лекарства.
Через неделю после ее поступления
старший, усатый 6-го класса гимназист бросил учиться и не давал покою Масловой, приставая
к ней.
— Вы хотите, чтоб я поступил, как послушный благонравный мальчик, то есть съездил бы
к тебе, маменька, и спросил твоего благословения, потом обратился бы
к вам, Татьяна Марковна, и просил бы быть истолковательницей моих чувств, потом через вас получил бы да и при свидетелях выслушал бы признание невесты, с глупой рожей поцеловал бы у ней руку, и оба, не смея взглянуть друг на друга, играли бы комедию, любя с позволения
старших…
— Да, да, это правда: был у соседа такой учитель, да еще подивитесь, батюшка, из семинарии! — сказал помещик, обратясь
к священнику. — Смирно так шло все сначала: шептал, шептал, кто его знает что,
старшим детям — только однажды девочка, сестра их, матери и проговорись: «Бога, говорит, нет, Никита Сергеич от кого-то слышал». Его
к допросу: «Как Бога нет: как так?» Отец
к архиерею ездил: перебрали тогда: всю семинарию…
Николай уезжал по утрам на Ильинку, в контору, где у них было большое суконное дело, а
старший весь день сидел у окна в покойном кожаном кресле, смотрел в зеркало и ждал посетителя, которого пустит
к нему швейцар — прямо без доклада. Михаил Иллиодорович всегда сам разговаривал с посетителями.
Старший Федор все так же ростовщичал и резал купоны, выезжая днем в город, по делам. Обедали оба брата дома, ели исключительно русские кушанья, без всяких деликатесов, но ни тот, ни другой не пил.
К восьми вечера они шли в трактир Саврасенкова на Тверской бульвар, где собиралась самая разнообразная публика и кормили дешево.
Видя, что сын ушел, Анна Петровна прекратила обморок. Сын решительно отбивается от рук! В ответ на «запрещаю!» он объясняет, что дом принадлежит ему! — Анна Петровна подумала, подумала, излила свою скорбь
старшей горничной, которая в этом случае совершенно разделяла чувства хозяйки по презрению
к дочери управляющего, посоветовалась с нею и послала за управляющим.
P.S. Я совсем забыла говорить о другой мастерской, — но уж так и быть, в другой раз. Теперь скажу только, что
старшая швейная развилась больше и потому во всех отношениях выше той, которую я тебе описывала. В подробностях устройства между ними много разницы, потому что все применяется
к обстоятельствам.
Как только она позвала Верочку
к папеньке и маменьке, тотчас же побежала сказать жене хозяйкина повара, что «ваш барин сосватал нашу барышню»; призвали младшую горничную хозяйки, стали упрекать, что она не по — приятельски себя ведет, ничего им до сих пор не сказала; младшая горничная не могла взять в толк, за какую скрытность порицают ее — она никогда ничего не скрывала; ей сказали — «я сама ничего не слышала», — перед нею извинились, что напрасно ее поклепали в скрытности, она побежала сообщить новость
старшей горничной,
старшая горничная сказала: «значит, это он сделал потихоньку от матери, коли я ничего не слыхала, уж я все то должна знать, что Анна Петровна знает», и пошла сообщить барыне.
«Спустимся
к одному из них», — говорит
старшая сестра.
— Хорошо, хорошо. Татьяна! — Вошла
старшая горничная. — Найди мое синее бархатное пальто. Это я дарю вашей жене. Оно стоит 150 р. (85 р.), я его только 2 раза (гораздо более 20) надевала. Это я дарю вашей дочери, Анна Петровна подала управляющему очень маленькие дамские часы, — я за них заплатила 300 р. (120 р.). Я умею награждать, и вперед не забуду. Я снисходительна
к шалостям молодых людей.
К Вере Павловне они питают беспредельное благоговение, она даже дает им целовать свою руку, не чувствуя себе унижения, и держит себя с ними, как будто пятнадцатью годами старше их, то есть держит себя так, когда не дурачится, но, по правде сказать, большею частью дурачится, бегает, шалит с ними, и они в восторге, и тут бывает довольно много галопированья и вальсированья, довольно много простой беготни, много игры на фортепьяно, много болтовни и хохотни, и чуть ли не больше всего пения; но беготня, хохотня и все нисколько не мешает этой молодежи совершенно, безусловно и безгранично благоговеть перед Верою Павловною, уважать ее так, как дай бог уважать
старшую сестру, как не всегда уважается мать, даже хорошая.
Старший брат назначает старосту, — меньшие сменяют его через месяц, придравшись
к какому-нибудь вздору, и назначают другого, которого
старший брат не признает.
И в то же время ему приходилось служить опорой, быть
старшим братом, ободрять Грановского, тихого, любящего, задумчивого и расхандрившегося тогда. Письма Станкевича
к Грановскому изящны, прелестны — и как же его любил Грановский!
— Ровно двадцать один год, — отвечал я, смеясь от души ее полнейшему презрению
к нашей политической деятельности, то есть
к моей и Николаевой, — но зато я был
старший.
Теперь от отца перейдемте
к его
старшему сыну.
Чинность и тишина росли по мере приближения
к кабинету. Старые горничные, в белых чепцах с широкой оборкой, ходили взад и вперед с какими-то чайничками так тихо, что их шагов не было слышно; иногда появлялся в дверях какой-нибудь седой слуга в длинном сертуке из толстого синего сукна, но и его шагов также не было слышно, даже свой доклад
старшей горничной он делал, шевеля губами без всякого звука.
Детское чувство безусловного уважения ко всем
старшим, и в особенности
к папа, было так сильно во мне, что ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы то ни было заключения из того, что я видел. Я чувствовал, что папа должен жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и что стараться проникать тайны его жизни было бы с моей стороны чем-то вроде святотатства.